Неделю в СПб. После очередной порции бесед про маму в прошлую субботу началась чреда бессонных ночей, болей в сердце (не вздохнуть). Мамины ученицы и подруги знают и воспринимают ее (тоже, надо сказать, довольно потребительски) как такую душу компании, вечную развлекательницу и взбалмошную, но милую прелестницу с флером чего-то нездешнего. А я - помимо знания ее диагноза и понимания, что с ней происходит, знаю ее как милую, взбалмошную, несчастную, но эгоистичную и довольно равнодушную ко всему, что не входит в поле ее фокуса, вечную девочку, которая, даже живя в юности довольно бедно, но и тогда, и потом не была никогда вынуждена думать о том, как заработать себе на жизнь, таскала деньги из карманов у мужа, а потом, когда папа умер, с той же легкостью пересела на закорки ко мне. Я всегда была для нее некоторой опорой, тумбочкой, откуда мама брала деньги на эти ее вечные праздники (ни один человек из ее учеников и друзей не понимает, до какой степени мне были всегда ненавистны эти ее вечеринки, на которых ее внимание было обращено на кого угодно, кроме меня, никто не понимает, что, скучая по маме все детство, я в подростковом возрасте пошла заниматься в клуб, где мама преподавала, чтобы просто ее видеть хотя бы периодически - это, конечно, было несколько глупо, как я понимаю теперь, очень было глупо сидеть и ждать в гардеробе Аничкова, пока она со всеми наговорится, чтобы вместе хотя бы идти домой). А сейчас - что сейчас? Я же понимаю, что теперь мама тем более никогда не спросит, как у меня дела (по настоящему заинтересованно), как я себя чувствую, о чем думаю. А думаю я о том, что не очень у меня получается все время помнить, что к ее непростому на самом деле характеру теперь добавилась еще и болезнь, и что надо не принимать это все так близко к сердцу, и что всех этих милых, но на деле плевавших и на маму (ни один человек из тех, кто меня осуждает/достает/учит жить последнее время, ни разу не поинтересовался, а что лучше для ее здоровья, не вредно ли ей перевозбуждаться от визитов - пусть и в положительном смысле), и в еще большей степени на меня. Все равно ужасно больно. И никакой опыт работы и общения с психологами и психиатрами, никакой разум и человеческий опыт мой личный не помогают унять эту боль. Сегодня у мамы день рождения. Много-много людей сегодня писали мне, что-то от меня требовали, за глаза говорили обо мне гадости, судили меня. И только два человека пожалели. Хотя это, конечно, немало. Особенно, если учесть, что один из них знает меня по-настоящему.

Сегодня был какой-то странно эмоциональный день. Утром испытала радость начала года в университете (в Будапештском очень по-человечески славные люди работают на кафедре), потом пошла в библиотеку Коллегиума читать двухтомник про венгерских женщин в науке второй половины ХХ века и наткнулась на статью про Кати. Прямо вот открыла, и слезы выступили (они у меня нынче легко выступают, но тут был сильный момент узнавания дорогого лица и острое вновь ощущение утраты и невозвратности), а потом начала читать - и прямо расстроилась. По мере чтения стало как-то не по себе, будто автор, признавая (а тут невозможно не признать) заслуги Кати, все время пытается ее поддеть, выбирает какие-то некомплиментарные воспоминания современников, как-то пытается не употребить словосочетание "русская литература" и т.д. Дошла до конца статьи, увидела имя автора. Не удивилась. И это только подтверждает мое недоверие и неприязнь к этому человеку. А за Кати ужасно обидно. Она была куда больше, чем вот это все. А потом вечером пошла в литмузей петь песни на стихи Белы Пастора. Собрались разные такие очень будапештские люди. Пели эти странные песни, попадающие на народные мелодии (оч. классно). После окончания две дамы, сидевшие рядом, вдруг обратились ко мне, мол, ваше лицо нам откуда-то знакомо, вы, небось, по телевизору выступаете...

Забавно, что известие о смерти Надаша застало меня в момент неприятного приступа тахикардии. Надаш - сложный для меня автор. Я его и люблю (эссеистику - очень, ранние вещи - очень, пьесы - тоже, скорее, ранние, они просто гениальные, по-моему; большие романы - нет, слишком много лишнего). По-человечески он мне казался очень травмированным (что понятно) и из-за этого как будто высокомерно преисполненным собственной значимости. Геза Морчани все-таки был прав в его отношении - широты характера ему не хватало. Но Нобелевку надо было дать ему - если уж венгерскому писателю хотели дать, жалею, что не дали.

Упражнения в интроспекции

Сны как-то не хочется записывать уже, сколько можно. Слезы на близком - любая мало-мальски эмоционально нагруженная история заставляет их прямо по-клоунски брызгать из глаз. Думала о том, что последние несколько лет живу в таком режиме экономии, в каком не жила никогда в своей жизни. И это не значит, будто я совсем уж не зарабатываю, просто приходится все время платить в разные места. Тем сильнее хочется плакать, когда кто-то из друзей или друзей сына (бывает и такое) вдруг делает мне подарки (это в мае несколько друзей помогли мне материально и физически так, что я не ожидала, а не так давно старинная подруга сына просто взяла и купила мне пару обуви - я реально разревелась, я не покупала себе новых вещей - кроме совсем уж трусов и маек - уже четыре года). При этом масса проектов каких-то, я что-то все время делаю, но денежные работы распыляются на атомы на глазах: только за это лето три очень денежных перевода пришли... и ушли (никто дорогу мне не перебежал, просто отменились или ужались сами события). И все, конечно, по своим. А я никому не "своя". Вот прямо реально никому. Прежде это всегда сообщало мне свободу. А теперь сообщает выживание на грани. То ли люди из разных кругов ощущают во мне чуждость, то ли я не умею чего-то важного. Пытаюсь понять. Пока не очень получается.

Сегодня забавное кино приснилось про двух девушек, одна из которых я:) Обе мы - сначала я, потом, через год, она закончили некую школу метафизического рисования (на выходе у обеих почему-то получаются некие вангогистые пейзажи с клубами неба разных оттенков синего). Я после окончания вдруг понимаю, что у меня остались только финальные работы, а все, что я делала в процессе обучения, по-прежнему хранится в этой странной школе. Иду туда - там меня встречает индус-привратник, который, в силу хорошего ко мне отношения, предупреждает о серьезных опасностях, подстерегающих на выходе - если я заберу свои старые работы. Я забираю (там много, очень разные), а на выходе начинается цепочка ловушек не хуже тех, что в фильмах про Индиану Джонса - из стены выскакивают ножи, лезвия из пола. Но я к этому готова, перескакиваю, уворачиваюсь, в общем как-то выбираюсь. Потом рассказываю второй девушке - она, как выясняется, даже не задумывалась, полагала, что все работы у нее в кармашке большой бумажной папки; она смотрит там - пусто, тоже идет в школу, правда, охранник к ней менее благосклонен.Но тоже как-то "отпрыгивается" на выходе. В реальности же - бомбардируют советами и рекомендациями мамины ученики и ученицы - в их сообщениях сквозит осуждение и желание быть хорошими. Если честно, меня это очень напрягает, стараюсь держать себя в руках. Что непросто. Какие-то проекты сдвинулись с места - это хорошо. Денег по-прежнему нет. Это плохо. Переводческие заказы за нормальные деньги появляются и... срываются. За неимением никаких вообще средств путешествуем по округе - съездили в совершенно меня поразившее поместье Имре Эстерхази Реде. Английский парк, от которого остались характерные (и дико живописные) островки деревьев - сосен, платанов, берез, бесконечные луга - вчера еще по ним скакал мужчина на красивой лошади, что добавило к пейзажу, и кусочки руин (даже не руины - именно кусочки) графского дома. В лесочке вокруг - обелиски в честь первых оленей, подстреленных главными мужчинами семейства из разных поколений (только последний - в честь последнего, подстреленного в 1942 году). Удивительным образом сделана такая "тропа" - со стендами и указателями: получилось информативно, создает ощущения и атмосферу, но в то же время ненавязчиво, нет попытки воссоздать заново то, что пожрано временем, зато нежно показано, что еще сохранилось как размытый снимок. И сосны эти, растущие будто из одной брошенной на землю горсти, сильное впечатлени произвели - сразу понятны все эти стихи романтиков начала XIX века про природу с уходом в философию.

Давно не снились "ужастики", сегодня, вот, приснились. Какие-то прямо кадры из фильмов. Один эпизод: я еду в метро - метро похоже на берлинское, только чистое. В поезде как бы я и еще кто-то, кто рядом со мной лежит, прямо у окна. Поезд въезжает на станцию, и мы через окно видим, как по лестнице, ведущей наверх, за девушкой, которая поднимается, рывком бросается змея - во сне она называется "полый полоз" - летит за ней стремительно, выстреливая из скрученного состояния, девушка несется вверх. Мы в ужасе наблюдаем через окно. В какой-то момент полоз переключает внимание на нас, с размаху "выстреливает" в стекло окна, раззевает пастьпрямо нам в лицо, но тщетно, поезд уже отъезжает, стекло не пробивается. Вторая часть - коридор какой-то то ли больницы, то ли магазина (?), куда привезли две тележки с запеленутыми младенцами, оставили рядом с постом. Мы с какой-то нянечкой и Йосей в коридоре, вдруг понимаем, что тот же полоз на марше. Замираем (кот в этот момент в реальности, видимо, ко мне прижался:), змей нас не замечает, но проползает дальше и ,судя по всему, жрет младенцев.

Уже не первую ночь снятся сны про разные предметы. Если вчера из сна осталась картинка с женским лицом (как будто обрезанная картинка - видно только до переносицы) азиатского типа с крупными красивыми черными кудрями и рыжей прядью, а в волосах - небольшой циферблат часов, и эти часы - часть прически, не украшение, то сегодня снилось, будто я участвую в маскараде, одеваюсь в некое подобие ренессансного костюма, но модернизированного - длинная юбка и жакет с баской и рукавами фонариками + круглая шапочка, больше похожая на средневековую - из тех, что плотно облегают голову. Но главное в костюме - пояс, на который, по средневековому же обычаю, я навешиваю разные предметы - в том числе свой кулон из лупы, купленный давно в кинотеатре "Мювес", маленький черный кожаный мешочек (из тех, что мама так часто покупала и дарила), еще масса разных мелких предметов - как раньше люди носили на поясах до появления разных мелких сумочек. На улице встречаюсь с людьми, тоже одетыми в маскарадные костюмы (все вместе это немного похоже визуально на дзефиреллиевскую экранизацию "Ромео и Джульетты" - мы бурно приветствуем друг друга, обнимаемся, потом были еще какие-то интерьеры, но главным во сне показался именно этот пояс.

Тяжелый снился сон - опять про маму (я, конечно, раздираемая противоречиями: с одной стороны, в пансионате, где она находится сейчас, ее буквально вернули физически в нормальную форму, но с другой, ей там социально недостаточно качественного общения, и это может сказаться на когнитивных делах, переводить ее в другой пансионат - сложно, лишних средств нет + не факт, что там будут такие же адекватные люди работать + пансионат маленький и чистый в разных смыслах). Вот и снится буквально это - что я ее по какой-то тяжелой ноябрьской питерской погоде пытаюсь перевести в другой пансионат, но надо временно где-то с ней побыть. И вот мы сквозь эту снежно-дождевую морось бредем по Невскому, заходим куда-то. Проснулась с больной головой. Стала читать "утреннего Овидия" и прямо отложила, потому что открыла на начале пятой книги - ссоре Финея с Персеем из-за Андромеды и жуткого побоища на свадьбе, прямо тяжело читать - отложила.

Поскольку по этой жаре hőkupola/heatdome ничто продуктивно-рабочее не дается (вчера брали интервью у СВ и Л. - там хоть было прохладно, но днем и поздно вечером с М. чуть с ума не сошли, хохотали, как безумные, посреди гастронома не в силах вспомнить, что хотели сказать или сделать), решила пособирать материалы для работы и свои стихи поискать в разныъ местах, чтобы сделать небольшой сборник. Поняла, что много чего реально забыла (покопавшись в выносном диске) - и как писала колонки для ДП (реально ведь писала - ничего особенного, но и не постыдно - в какие-то 2008-9 годах), а еще у меня был блог на сайте "Свободы" - ну, ничего тоже особенно - как почитала тексты для него, - но полезные для памяти моменты зафиксрованного времени. А еще нашла смешной рассказ, написанный под влиянием чтения огромного количества финно-угорских сказок:)) САНОЧКИ “Медведь, он был вроде как человек, однако сам по себе он свое знал, а не человечье.” Прочитав подобное в сборнике саамских сказок и здоровый, мало интересующийся наукой человек усомнился бы в смысле своего присутствия на земле Что же говорить о воспаленном воображении исследователя, все существо которого, подобно чувствительному приемнику настроено на одну лишь волну - найти и познать. Знал ли скромный финский юноша Пекка Лаулайнен, что именно ему суждено снискать лавры первооткрывателя медвежьей философии. Еще в школе он заинтересовался медвежьими мотивами лопарских сказок. Странная логика мохнатых людоедов манила его в непроходимые северные леса. Когда Пекке исполнилось 29 лет, он решил, что стал достаточно взрослым, чтобы начать дело своей жизни. С помощью друзей он соорудил санки, впряг в них любимую мохноногую лошаденку и отправился в путь. Только Лаулайнен отъехал от дома, “от камня отделился медведь”, совсем как в сказке. Он сказал: - Побежишь - съем, не побежишь - съем. Дай воды напиться. Да за такие слова Пекка был готов отрезать собственную ногу, не то что дать медведю глотнуть из своей фляги. Предусмотрительный исследователь попытался записать речь медведя на диктофон, но потерпел неудачу - при прослушивании выяснилось, что изощренная техника зафиксировала лишь треск сучьев да шорох листьев в вершинах деревьев. Ничуть не растерявшись Лаулайнен попробовал уговорить медведя показать ему свое жилище. Зверь оказался общительным, не в меру болтливым и привел отважного Пекку к себе на двор. Естественно, вид этого огромного несуразного хозяйства, огромных амбаров и кучи человеческих костей, валявшихся посреди двора, произвел на исследователя несколько угнетающее впечатление. Хлестнув свою лошаденку, он что есть духу припустил обратно домой (существует также версия, по которой лошадь пала от лап медведя, а Пекка ободранный и голодный добрался до дома через неделю). В докладе, сделанном Лаулайненом в национальном географическом обществе, отмечалось, что никакой философии у медведей нет, сами они прожорливы, трусливы, любят человеческих женщин (не только в качестве жаркого) и знают исключительно одно свое волосатое дело. Этим замечательный ученый-самоучка опроверг досужие домыслы исследователей саамской культуры. Что касается утверждения хантов, будто медведь произошел на свет через видоизменения человека-богатыря, то оно основано на смутных представлениях этих людей об анатомии. Богатырь якобы пошел в лес, заблудился, перелез голым через колоду и оброс шерстью, которая образовалась из мха. Ему стало стыдно возвращаться к людям (очередной нонсенс - известно, что стыд медведям не ведом). Сегодня даже школьник знает, что оволосение тела и многососковость - попросту атавизмы, и легендарный богатырь вполне мог оказаться всего лишь непохожим на других хантов очень волосатым человеком. Следовательно, медведи изначально были особым видом и к человеку относятся исключительно в силу сладости мяса последнего.

Лето с его относительной размеренностью всегда дает много снов. Сегодня было аж три истории. Первая - дело происходит в Берлине, мы (кто в компании не очень помню) общаемся с каким-то художником, который жалуется, что при переносе работ в новое здание музея у него взяли только каждую вторую работу. Пока он отвлекся, я пытаюсь сфотографировать его список - он оставил его на столе. Друзья вокруг шикают на меня, но не препятствуют - похоже, мы собираемся предать этот факт огласке. Второй сон: в старой квартире на Красноармейской все пусто, и устроен театр. Зрителей сажают на кухне (где тоже убрана вся мебель, а в стене между нашей с бабушкой бывшей комнате проделано такое окно, за которым тоже что-то происходит. Играют какую-то мелодраму. Потом все проходят в большую комнату, где по-прежнему стоит пианино - там ожидается что-то вроде музыкального салона. Третий сон - про маму. Мама хочет домой (что правда в реальности), но я ей во сне объясняю, что жить она все равно будет не со мной (а она этого хочет), а одна, к ней будет приходит человек убираться и давать таблетки. На всем протяжении разговора мы находимся все в той же квартире на Красноармейской и в каждой комнате стелим огромные постели - во всю комнату. Я понимаю, что нам с мужем придется идти снимать где-то квартиру, если мама-таки будет жить у себя. Еще была в одном из снов какая-то венгерская фраза - как девиз или слоган, трехчастная, последнее слово было созвучно имени карлика, про которого собираюсь переводить книгу.

Cегодня снилось несколько моментов - не все запомнила подробно, но тем не менее. Один мотив - про книгу, ярко антиклерикальную, которую я перевела, причем, стихи в ней мне переводила одна моя коллега (в реальности она не переводит стихи особенно, и в художественных переводах, откровенно говоря, не мой любимый переводчик, хотя человек очень опытный и много понимающий, я с ней в реальности часто консультируюсь и уважаю ее как специалиста - и к тому же она переводчик с другого языка). Книгу прямо видела - такая, неформатная, хорошо изданная, "с картинками"). Второй сон - где-то на юге на остановке я срываю большую гроздь винограда и пробую ягоды - даже во сне чувствую приятный прохлядный чуть сладковатый вкус. Потом в автобусе делюсь этой гроздью с какими-то цыганскими детьми (они почему-то не рвут этот виноград, но едят с удовольствием) и даю винограда маме - она сидит рядом со мной в автобусе.

Каждое лето на меня натурально накатывает - потому что вдруг появляется неучтенное время, и я начинаю какие-то вещи пытаться осмыслить. Для editor's proposal по одной книжке решила для убедительности собрать свою библиографию - ну, там, переведенные книжки, статьи, сборники, где я составитель. И реально в какой-то момент внутренне заплакала. Когда стало понятно, что позиций уже больше ста. И это абсолютно ничего в моей нынешней жизни не значит. Да и ни в какой жизни не значит, по большому счету. Ну, хоть не стыдно ни за что.

Сегодня был классический сон про обувь - на самом деле, там было много интересного: и сама вечеринка, после которой перепутали обувь, и гуляния во время вечеринки по каким-то неожиданно большим пространствам, где были большие же гостиницы - архитектурно из семидесятых, уступами балконы с зеленью и старый бетон, в одной из них мы как бы прежде жили, но теперь ее переформатировали для других целей. Как бы то ни было, детали я не запомнила. В конце же была куча обуви, из которой надо было выудить свои сапоги. Я будто бы пришла в одной паре (похожие прекрасные сапоги коричневой кожи у меня были в реальности - ничего не было удобнее и красивее тех сапог, кстати), потом переоделась и натянула какие-то навороченно-модные с высокими голенищами и высокими же каблуками - их надо было перед уходом сменить на удобные (но тоже изящные!) коричневые. Так вот, один коричневый я нашла, а второй никак не могла в груде разыскать, натянула какой-то чужой, но моего размера, правда, без молнии, зеленовато-серой замши с вырезанными фестонами по верху (тоже, кстати, красивый). В итоге нашла-таки пару, ушла в своих. У меня есть и стих старый про сон с обувью. А сегодня снилась обувь в озорном количестве – улицы тонули в странном, тусклом электричестве. Я шагала по краю улицы нечесаной и считала, сколько пар вдоль нее разбросано. В подворотню захожу, по двору шагаю – всюду обувь нахожу: что-то примеряю, что-то в сторону бросаю, если не годится. Пишут, к встрече и обману эта обувь снится. декабрь 2023

Приснился в разных смыслах беспокойный сон. Вдруг - то ли на каком-то приеме, то ли на конференции (?) встречаюсь с СС (давно не снился, интересно, почему сейчас?) мы идем гулять по парку - смесь Юсуповского сада и чего-то огромного, более тенистого и холмистого, солнце светит сквозь деревья. Потом приходим в квартиру (ко мне, похоже), беседуем там. Довольно доброжелательно - в отличие от того, какие напряженные отношения были у нас в реальности. СС вообще во снах ко мне расположен и общается вполне по-дружески. Я все это время понимаю, что он умер, но мы общаемся как бы в моей реальности, на моей территории. Потом же оказываемся в другом пространстве, где как раз мертвые находятся. СС обитает в некотором помещении, куда вдруг резко в двери прибывает мама. Я понимаю, что она умерла. Расспрашиваю ее, как это происходит. Она щебечет, по своей привычке, мол, ничего такого страшного, переход как переход. Ей теперь надо обустроится, и я понимаю, что поместить ее к СС будет неплохим решением - он будет ей рассказывать разное, для нее это будет развлечением.Так-то все понятно, почему это приснилось - вчера друзья рассказывали, как ездили к маме и, в каком-то смысле, она для меня уже в другом пространстве существует. Не очень понятно, почему вторая линия вдруг.

Умер Шолохов - много мыслей. Умирают люди, про которых я знаю какие-то вещи, но делиться этим знанием совершенно не хочется, потому что нынешнее пространство деления уж больно одномерное. Вот, к примеру, я с 1992 года работала на Фестивале фестивалей (идею в Торонто директор АМ подглядел, когда моя мама повезла туда свою ученицу ДД с фильмом, в котором ДД снималась, а в качестве "человека от студии" дали АМ. Шолохова я запомнила по банкету в честь закрытия ФФ в Павловском дворце (!) - девяностые, размах, - когда Шолохов и Курехин буквально тянули каждый на себя какую-то запеченую индюшку шикарную и разодрали ее пополам. Но мне вся эта история с хохмами (как и у Белкина) как-то никогда не заходила, казалась вымученной (об этом я им даже говорила, поэтому никакого особо общения у нас не получалось) и очень скучной. Про то, что стало с этими всеми людьми потом, даже не хочется говорить. Какие-то они стали все противные, даже спорить нет желания. При этом все на деньгах по-прежнему, в огромных петербургских квартирах, в своем взаимно-благожелательном, но абсолютно закрытом мире, где каждый мнит себя чем-то, но в большом мире почти ничего не стоит, ну, только если флер молодости для кого-то хранит. Симпатичные, неглубоко, но образованные ироничные мальчики, которые и состарились мальчиками, не набрав ни мудрости, ни крепости, ни снисхождения. В 2020 году у меня был короткий рабочий момент с Шолоховым - остался осадок, какой бывает от общения с высокомерным, но явно преувеличивающим свою значимость крайне невежливым человеком (это видно даже по письмам, по тому, как и что человек пишет и как отвечает). Сны были нынче обусловлены исключительно внешней жизнью. Снилось, например, что я пришла куда-то в светло-голубом платье в пол, получать какую-то венгерскую премию, связанную с литературой и с Эстерхази. Прихожу - а там все стоят с табличками, как встречающие в аэропорту (я как раз накануне встречала подругу сына, а теперь - нашу:) - на табличках написаны имена (может, это переводческая премия была, потому что на моей написано "Эстерхази", я как раз на десятую годовщину его смерти вывешивала перевод небольшого его эссе), люди стоят в ряд на ступенях какого -то зала, типа выставочного, у портика с колоннами, а перед ними толпа, но толпа нехорошая, приезжают несколько автобусов с полицией и отгораживают празднующих от агрессивной толпы. Я подхожу, у меня на листочке бумаги написано как раз, что мой автор мертв, но я как бы чувствую его присутствие. Вообще Э. будто стоит у меня за плечом. И получение премии - такая смесь приятного признания и связи с его текстами. Потом еще снились рыба, котята (у одного была языва на боку - как сейчас пятно образовалось на нашем доме - в реальности, сегодня придет сантехник смотреть, я нервничаю, потому что расходы и ванную придется раскурочить...

Платочки

Давно не снились тексты - последний раз снилось стихотворение, а тут целый рассказ: Пять шелковых платочков В этом городе все происходило, как во сне. Хотя, по идее, должно было быть наоборот: это дома у нее жизнь шла сонная, сверху взглянуть – сплошная зелень, только серые вкрапления домов, да белые и пестрые пятнышки коз и собак. А в городе вечно серым замазано. Очень сложно оказалось найти жилье. Она приходила в квартиры и сразу понимала: не мое. То прямо-таки угол предлагали, в буквальном смысле, то какие-то коридоры бесконечные с непонятными людьми. И смотрели на нее с недоверием, даже как-то осуждающе. Надо было купить другую одежду. Она и купила – платье, тоже, кстати, серое, только светлое. Прямое, до колена, с тесьмой посредине. Отделочной. И сарафанчик еще, естественно, серенький, с двумя большими карманами. Этот был подлиннее. Так она перестала выделяться своими ярко-желтыми цветами и красными бликами. Дома важно было не потеряться в белом или зеленом просторе, там и украшения женщины и мужчины носили бисерные, разноцветные, нанизанные на вечный китовый ус. В конце концов один человек ей сказал, что есть квартира, но надо прийти поговорить сначала – там присутствует одно условие, не совсем обычное. Ну, условие так условие. Вопрос с жильем стоял уже очень остро. Пришла по адресу – чистый подъезд, высокие пролеты – значит, и потолки должны быть высокие. Квартира оказалась небольшая, но какая-то просторная. Пара комнат всего, а воздуху много. И в то же время уютная – это из-за освещения, видимо. В большой комнате стоял торшер, распространяя мягкий, теплый свет. Рядом с торшером то ли на кушетке, то ли в разложенном кресле лежала старушка. То, что это старушка, было понятно по очертаниям под пледом – сухонькая такая. Лицо у старушки было закрыто, точнее, покрыто сразу несколькими кусками ткани. Подойдя поближе, она поняла, что это несколько шелковых кремового оттенка платочков, один на другом. Тот, кто привел ее в квартиру, объяснил, что в ее обязанности будет входить уход за старушкой, но ничего сложного делать не нужно, только раз в день перекладывать платочки – снимать по одному, как листы бумаги, складывать в сторону, а потом, так же, по одному, класть обратно. По деньгам выходило хорошо, даже выгодно, можно было откладывать. В первый же вечер, как заехала, поняла, что старушка действительно ничего особенно не требует. Непонятным образом даже и не ест ничего, и судно не надо подносить. Подумала – наверное, к ней днем кто-то приходит. Вечернее перекладывание платочков подпитывало, а производимая энергия переходила в теплый, ласковый свет торшера, с которым старушка будто бы была соединена каким-то переходником. Странным образом, перекладывая платочки, она каждый раз видела и каждый раз забывала, как же выглядит старушка. Но все шло своим чередом, все устроилось, даже приятно было приходить вечером и знать, что тебя ждет привычный ритуал. Постепенно момент перекладывания платочков стал самой важной частью дня. Сделаны они были из какой-то нежной, приятной на ощупь ткани. Гладкие, без единой складочки. Когда она брала их – буквально тремя пальцами – и перекладывала на сторону, всегда думала, а что если положить такой платочек себе на лицо. Приятно, наверное. Как-то раз и приложила к щеке – шелк скользнул по коже. И правда, приятно. Берешь, отнимаешь от лица, переворачиваешь, откладываешь в сторону, потом второй, третий. А после – в обратном порядке. И они лежат на лице – как ветром приятно обдувает. И так каждый вечер. А потом и самой их перекладывать не надо. Чьи-то руки аккуратно снимают платочки и кладу обратно.

Эгоистично жалею об отъезде А. - он один умеет вернуть мне присутствие духа. В. умеет дать отдых, а вот А. знает точно, как укрепить дух. Но вижу, что для А. это новый этап и, возможно, эта новая жизнь в именно этой конфигурации и есть то, к чему он шел. Но посмотрим, конечно. Был в гостях один знакомый, беседы с которым, что называется, заставили задуматься. Вот, теперь думаю. Успех подразумевает отсутствие жалости к себе (и некоторое отстутствие эмпатии и участия к другим тоже). Хочу ли я этого? Еще успех подразумевает "разумное" сотрудничество с институтами. ТУт у меня не очень получается, да и раньше как-то не получалось. Доктор, где я прокололась? Снилось сегодня занятие по вокалу - я натурально долго распевалась, пела - зачем-то очень низко, прямо тяжело было - песенку "Рулатэ". Еще все время занятия смотрела на свои ноги - то есть, сидела на полу, вытянув вперед ноги. И ноги были почем-то довольно волосаты:)

Что-то как-то тяжело.

Приснилось два сна. Первый - из тех, что я люблю, сон во сне, причем, я смотрю его из шкафа, где сижу вместе с одной своей подругой, с которой довольно близка давно и которой на разных уровнях и доверяю, и не очень доверяю. Из большого старинного шкафа (вроде тех, что стояли в квартире, где у В. была мастерская, с резными дверцами, красивые) я как бы смотрю на комнату, напоминающую большую гостиную в тети алиной квартире в доме политкаторжан (потому что задняя стена комнаты занята аналогичным стеллажом с книгами. Во главе длинного стола, непосредственно спиной ко мне сидит папа - он в возрасте лет 45-50, не больше. Внутри сна, который я смотрю во сне, я подхожу к папе и кладу голову ему на плечо, и это чудесное чувство, какой-то прилив сил, спокойствия и тихой радости. Сон во сне я смотрю словно бы через объектив и в этот объектив попадает общая фотография (цветная, немного зерниста), на ней - моя семья + две одноклассницы (Юля Лисененкова и Олеся Лейко - это понятно, недавно смотрела про разных одноклассников). Второй сон: Я иду в театр (это как бы Комиссаржевка - что, опять же объяснимо, вчера прочла новость про то, что там был пожар, но не совсем - маленький студийный театр во втором дворе на улице Рубинштейна) - у меня там встреча: накануне, по просьбе двух пожилых дам из Москвы, я купила туда билеты на иммерсивный спектакль-бродилку и собираюсь дам сопровождать. В театре меня уже ждут (билеты стоили 30 тысяч рублей, я за них заплатила сама, теперь дамы должны отдать мне деньги по приезде). Мы с администратором о чем-то говорим. Параллельно в театре идет и другой спектакль - с зимней улицы вбегают актрисы в черных атласных платьях с фиолетовыми искусственными цветочками в качестве украшений. Мы ждем, но дам все нет. Я звоню по телефону - трубку берет пожилой мужчина, муж одной из них. Выясняется, что никаких билетов дамы не покупали, это какое-то мошенничество (когда утром рассказывала сон, поняла, что мошенничество крайне странное, ведь деньги в театр пришли, то есть, идея была нанести ущерб мне), но московский состоятельный мужчина говорит, что это ерунда и что он с легкостью возместит мне ущерб.

Вчера приснилось, что я пришла в магазин и покупаю для сына замороженые котлеты из утки (как для бургера такие) и замороженное же мясо - говядину - кусочками. Потом опять в этом же магазине - но уже с другом, с которым в реальности мы любим долго гулять и вести очень густые философские беседы. Другу я покупаю китайский чай в круглой плитке. Потом еще в другом магазине меряю красивый костюм в клетку - длинная юбка -солнце короткий жакет и под ним красная кофточка (она чуть длиннее жакета, видна из-под него) - красивый и смотрится на мне в зеркале хорошо. А сегодня приснились два бара (забавная метафора моих вчерашних размышлений о профессии на фоне нескольких просмотренных бесед людей, которых я так или иначе успела поучить и которые пошли разными переводческими путями - все больше погоня за чем-то, конечно, нежели путь к себе у некоторых получился, and many are sooo full of themselves, даже смешно местами). Но про сон: летний город условный, от утюжной формы дома расходятся две залитые солнцем улицы с деревьями и скамьями от баров на улице. В одном баре пиво подороже, но чуть разнообразнее и вкуснее, а во втором - попроще, подешевле, но барменши на порядок душевнее, с ними можно поболтать и вообще. Я и там, и там попробовала. Потом мне вдруг хочется такого густого стаута - в реальной жизни я такой как раз крайне редко пью (мое любимое вообще "мартовское" или совсем легкий лагер), захожу в бар попонтовее, там есть "пряничное" пиво - как раз такого мне хочется. Но стоит оно как-то неразумно, поэтому я иду в бар попроще - там долго болтаю с женщиной за пультом обо всем, беру какое-то пиво поплотнее, иду пить его на улицу, и там понимаю, что это пиво со слишком высоким градусом. Такой вот "пивной" сон.