Неделю в СПб. После очередной порции бесед про маму в прошлую субботу началась чреда бессонных ночей, болей в сердце (не вздохнуть). Мамины ученицы и подруги знают и воспринимают ее (тоже, надо сказать, довольно потребительски) как такую душу компании, вечную развлекательницу и взбалмошную, но милую прелестницу с флером чего-то нездешнего. А я - помимо знания ее диагноза и понимания, что с ней происходит, знаю ее как милую, взбалмошную, несчастную, но эгоистичную и довольно равнодушную ко всему, что не входит в поле ее фокуса, вечную девочку, которая, даже живя в юности довольно бедно, но и тогда, и потом не была никогда вынуждена думать о том, как заработать себе на жизнь, таскала деньги из карманов у мужа, а потом, когда папа умер, с той же легкостью пересела на закорки ко мне. Я всегда была для нее некоторой опорой, тумбочкой, откуда мама брала деньги на эти ее вечные праздники (ни один человек из ее учеников и друзей не понимает, до какой степени мне были всегда ненавистны эти ее вечеринки, на которых ее внимание было обращено на кого угодно, кроме меня, никто не понимает, что, скучая по маме все детство, я в подростковом возрасте пошла заниматься в клуб, где мама преподавала, чтобы просто ее видеть хотя бы периодически - это, конечно, было несколько глупо, как я понимаю теперь, очень было глупо сидеть и ждать в гардеробе Аничкова, пока она со всеми наговорится, чтобы вместе хотя бы идти домой). А сейчас - что сейчас? Я же понимаю, что теперь мама тем более никогда не спросит, как у меня дела (по настоящему заинтересованно), как я себя чувствую, о чем думаю. А думаю я о том, что не очень у меня получается все время помнить, что к ее непростому на самом деле характеру теперь добавилась еще и болезнь, и что надо не принимать это все так близко к сердцу, и что всех этих милых, но на деле плевавших и на маму (ни один человек из тех, кто меня осуждает/достает/учит жить последнее время, ни разу не поинтересовался, а что лучше для ее здоровья, не вредно ли ей перевозбуждаться от визитов - пусть и в положительном смысле), и в еще большей степени на меня. Все равно ужасно больно. И никакой опыт работы и общения с психологами и психиатрами, никакой разум и человеческий опыт мой личный не помогают унять эту боль. Сегодня у мамы день рождения. Много-много людей сегодня писали мне, что-то от меня требовали, за глаза говорили обо мне гадости, судили меня. И только два человека пожалели. Хотя это, конечно, немало. Особенно, если учесть, что один из них знает меня по-настоящему.

Сегодня был какой-то странно эмоциональный день. Утром испытала радость начала года в университете (в Будапештском очень по-человечески славные люди работают на кафедре), потом пошла в библиотеку Коллегиума читать двухтомник про венгерских женщин в науке второй половины ХХ века и наткнулась на статью про Кати. Прямо вот открыла, и слезы выступили (они у меня нынче легко выступают, но тут был сильный момент узнавания дорогого лица и острое вновь ощущение утраты и невозвратности), а потом начала читать - и прямо расстроилась. По мере чтения стало как-то не по себе, будто автор, признавая (а тут невозможно не признать) заслуги Кати, все время пытается ее поддеть, выбирает какие-то некомплиментарные воспоминания современников, как-то пытается не употребить словосочетание "русская литература" и т.д. Дошла до конца статьи, увидела имя автора. Не удивилась. И это только подтверждает мое недоверие и неприязнь к этому человеку. А за Кати ужасно обидно. Она была куда больше, чем вот это все. А потом вечером пошла в литмузей петь песни на стихи Белы Пастора. Собрались разные такие очень будапештские люди. Пели эти странные песни, попадающие на народные мелодии (оч. классно). После окончания две дамы, сидевшие рядом, вдруг обратились ко мне, мол, ваше лицо нам откуда-то знакомо, вы, небось, по телевизору выступаете...