Это, конечно, магическая (в дурном смысле) история. Есть человек, который меня словно бы преследует (если что, он уже даже умер). Как будто он все время откуда-то сбоку выглядывает, напоминает о себе и как бы говорит мне: "что, думаешь, ты чего-то стоишь? нет, ты пустое место, вот я - ого-го, а ты не значишь ничего". Как же он мне надоел! У меня и стишок про него есть старый - "Румпельштильхцен" называется.

Не могу расслабиться, 

не могу откинуться навзничь в высокой траве,

не получается полной грудью вздохнуть – 

теснит, не пускает.

Маленький неприятный человечек в моей голове

мерзким же голосом 

негромко мне сообщает:

- Что, придумала, будто все уже позади?

Обольстилась, позарилась

на мое (и только мое!) добро?

Размечталась, настроила планов – 

не сосчитать поди.

Вытащила из ящиков фамильное свое серебро?

Вот же ж сука, не девается мелкая дрянь никуда,

вычищаю, стираю, вытравливаю кислотой.

А он из какого-то нанопластика – чистая ерунда, 

думаешь, избавилась, а он тут как тут, козодой.

Умереть, возродиться и снова подумереть,

заварить ромашки, сыпануть туда остреца,

вымыть голову, подышать, наверх посмотреть

и кленовой розгой выгнать-таки подлеца.

И вот опять выглянул, неприятный, из-за угла.

 Весна потихоньку берет свое (в том числе и усталостью, но, тем не менее).

Сегодня один вопрос коллеги заставил по дороге домой с утренней части работы проговорить про себя примерно этот текст:

Блюз синхрониста




Когда давно не сидела в кабине,

я вспоминаю всех, с кем сиживать в ней доводилось -

взрослых и юных, опытных и зеленых,

милых и не очень моему сердцу,

случайных попутчиков, товарищей верных,

надежных, задумчивых, стремных -

в жарких и тесных, просторных, душных,

холодных и темных, светлых и новых,

со стенками из поролона и плексигласа,

пахнущих временем, пылью, потом и перегаром

кабинах.

Вороний глаз вспоминаю, ракушку,

наушники драные, обитые дермантином,

стаканы, кубы и подземные комнаты помню.

Женщину помню – кричала раненной птицей,

так кричала, что мне (и другим) было больно:

нервничала, боялась.

Помню мужчину – тот просто нес ахинею,

взрослый, седой мужчина – страха, стыда не ведал.

Был человек – тот вообще опоздал к началу,

в тему не въехал, махнул рукой, мол, работай,

я посижу-послушаю, завтра включусь, не сегодня.

На берегах Амура тоже была чаровница -

та убежала, оставив меня, испугалась

быстрых английских речей и густых референций.

Все они в памяти живы (надеюсь, не только),

но повторить этот опыт хочу минимально.

Есть и другие коллеги – с ними любую

тему не страшно синхронить,

иные – далеко, кто-то совсем поменял род занятий,

но “ручки-то помнят”.

С парным катанием, плаваньем парным синхронным

я бы сравнила те радости общего мозга,

музыку слов, вылетающих птицами разного толка.

Вот бы опять оказаться с ними в кабине.

Каждый день - выбор, что сегодня будет главным стрессом. Фон - мама, фон - умирает Сенечка, и мы даже не можем как следует облегчить ему страдания, потому что ветеринарное лечение дороже человеческого, а сами мы уже и не лечимся даже. Фон - теперь вот и сашины, и вовины дела. Ну, как бы надо вставать каждый день, работать, переводить, номер, вот, венгерский делать, много. Фон - мое переходное состояние, про это даже здесь не хочется писать. Тяжело, в общем.

 Сегодня снился сон с одной бывшей подругой (в снах мы с ней помирились, и эти сны никакого отрицательного заряда в себе уже не несут, в реальности не общаемся, но тут она женщина специальная). Во сне мы с В. и несколькими друзьями приходим к ней на день рождения - я даже читаю ей сочиненные по этому поводу стихи, музыка звучит, все поют, танцуют, приятно проводим время. Но все происходит по одну сторону Фонтанки, а по другую - как бы Россия, куда мы после окончания вечеринки отправляемся, чтобы оттуда куда-то лететь, а вот подруга туда уже не может. Она с грустью провожает нас до моста (место похоже на Египетский мост, проспект Москвиной и "Советскую", только гостиницы будто и нет), мы обнимаемся, прощаемся, мы идем дальне через мост, подруга же опасается, мол, у ее остался только один паспорт.

 А. - великй утешитель. Nobody, literally nobody gets me like he does. Особенно когда я уже готова не совсем мило пошутить в его адрес, а он перехватывает мой взгляд, и мы оба понимаем, что каждый понял. И смеемся. Но каждая новость из дома про маму прокалывает толстой иглой тонкие ткани. Хотя я учусь, конечно.

Беседуем с венгерскими друзьями (мы знакомы давно, наши дети знакомы с десятилетнего возраста). В ответ на мой рассказ про женщину из нашего дома, которая всех ненавидит (история была выше) Янош рассказывает про соседку: "Есть у нас тут одна, Марика Клюбер, ей уже хорошо за восемьдесят, этническая немка, в 1956-ом уехала с мужем-спортсменом в Швецию - там они удачно устроились, купили гостиницу, завели бизнес, потом переехали в Испанию - и там обжились. После смены режима (конец 1980-х) вернулись в Венгрию, она прикупила несколько домов в комитате Зала, сама оттуда родом, в том числе старое здание школы, но гостиничную историю развивать не стала, бросила. Там у нее гараж с антикварными машинами..." "Феррари красная, еще желтая такая машинка с открытым верхом," - добавляет Габи (друзья бывали у соседки во владениях). Янош продолжает: "Я с ней общаюсь, вместе воюем с двумя бомж-квартирами в доме, но она абсолютная орбанистка. И яростная антисемитка впридачу.  Периодически наши разговоры сводятся к политике, я всегда ухожу от продолжения, говорю, мол, извините, про евреев не могу плохо, у меня коллеги, друзья евреи, я вас не понимаю, Марика осознает, что такие споры порушат соседские отношения, тоже сводит дискуссию на нет." "Ага (это уже вступает сын друзей, учился на политологии в университете), - а потом мне говорит: что это папа у вас такой, кажется, умный, а совсем ничего в жизни не понимает. И сын ее - вырос в Швеции, как начну с ним беседовать, когда встречаю на лестнице, так сначала все нормально, а потом начинается: BlackRock, Кеннеди, Трамп, ковид..."

 Сон: В. я и Д. едем втроем в скоростном поезде где-то во Франции, беседуем в дороге о том, что Д. будет жить (сойдет на станции) в некоем городе побольше, а мы - в получасе езды от нее в городке поменьше. У нас с собой много чемоданов, сумочки разные. Поезд периодически останавливается, и на одной из станции Д. призывает нас выйти постоять на перроне. Я предчувствую, что выходить не надо - испытываю прямо сильный импульс "не надо!", пытаюсь остановить В., но он уже выходит, я - за ним. Поезд внезапно очень быстро уезжает, мы остаемся вообще без всего, вещей, телефонов, пытаемся догнать поезд, но напрасно. Бежим (даже будто бы В. на неизвестно откуда взявшемся велосипеде едет), добегаем до следующей станции - там большой вокзал, но поезд, увы, уже и оттуда уехал. Лишенные возможности хотя бы как-то сообщить-позвонить куда бы то ни было, без денег и документов вынуждены вступать в какие-то коммуникации с местными разномастными бомжами. Я с ужасом осознаю, что мы, вот, опустились на самое дно, злюсь на спутников, испытываю отчаяние - в нем и проснулась. 

В приницпе, я сейчас в таком отчаянии, что и сон для подтверждения всех перечисленных выше эмоций не нужен. Разговор про маму с психиатром позволил взглянуть на ситуацию с несколько другой, пусть безжалостной, но чуть более реалистичной стороны.

 Как-то надо писать, наверное, чаще, чтобы было легче. Сегодня на занятиях рассказывала своим венгерским магистрам про одну маленькую, но гордую кавказскую республику и перипетии престолонаследия по средневековому образцу (извне ничего никому не видно, не обольщайтесь, даже студентам-русистам), шокированные магистранты, не веря глазам, смотрели на экран, а я на фразе "и вот, назначенный отцом наследник попал в автокатастрофу, где потерял глаз и селезенку", желая как-то соотнести это с их историческим знанием, пояснила: "Ну, как в венгерской династии Арпадов, примерно, нравы, помните же, Белу II Слепого лишили зрения по приказу дяди, короля Кальмана, чтобы не мешал занять трон, а он занял и потом в Араде всех перерезал". И тут, как говрится, как поняла! 

А потом ходила в библиотеку и опять читала про Эрдей восемнадцатого века - Михай Сечеи в своей "Истории", говоря о том, как легко трансильванские дворяне-протестанты переходили в католицизм без особых терзаний (не все, кто не переходил часто много терял + не из сильной любви к Кальвину держались люди веры, а, скорее, из сентимента и тоски по прежним славным денькам но славные деньки тоже, как можно догадаться, были непростые), описывает случай с мэром города Шегешвар, Михаем Дели - Дели чеканил фальшивую монету, об этом стало известно в Вене, куда мэр поехал и стал папистом, после чего сразу был помилован. О, мы знаем эти истории...

Мысль о том, что уже никогда не поговорю с той мамой, и обречена теперь до ее конца только "решать вопросы" разъедает мне мозг.